Агрызков Юрий

У мемориала

 

Часть земли войной оглушена,

шаг короче здесь, и голос тише,

на живущих смотрит тишина

бронзовыми списками погибших.

 

Сколько полагалось им дерзать,

жить,

         любить,

                   тревожиться,

                                    смеяться!..

Посмотреть бы каждому в глаза

и хотя бы словом обменяться,

 

вспомнить бы построчно судьбы тех,

чьим строкам хватило в списках места...

Часть из них начищена до блеска,

но хватило блеска не на всех.

 

К каждой строчке присмотреться сложно,

в каждой строчке свой и блеск, и рок,

но порой становится тревожно

тем, кто может видеть между строк.

 

Смотрит опаленная стена,

бронзою и копотью сверкая,

и хранит мой город тишина

светлая и строгая такая.

 

   * * *  

В Алее тонет облачное небо,

дробимое мятежною водой...

С Самарщины сюда я пригнан не был

жестокой безземельною нуждой,

 

я не писал царю Руси прошенья

и у реки землянки не копал,–

на месте полунищего селенья

давным-давно зелёный город встал.

 

Алей течёт, воспоминаний полон,

не потому ль мутна его вода?..

Здесь коммунаров встретил только холод

да старожилов злобная вражда,

 

в степи пустой лишь вьюги завыванья...

Не жил я в те мучительные дни,

но кажется, что это всё мои,

не чьи-то, а мои воспоминанья.

 1977

 

 Старый трактор

 

Я отгремел свой долгий век,

давно обжил глухую свалку.

Уже не каждый человек

мою сумеет вспомнить марку.

 

Давно прогнили провода,

пустые окна спят понуро,

и гложет ржавая вода

узлы моей мускулатуры.

 

Давно огонь во мне погас,

и вид мой кажется суровым.

Седой прохожий всякий раз

меня ласкает тёплым словом.

 

Еще и нужен иногда

на этом прихотливом свете:

тихонько радуюсь, когда

в кабине балуются дети.

 

 

Старый дом

 

Мы покинули дом. И одни

старики там свой век коротали.

А когда схоронили родных,

дом забыли, а после продали.

 

И хозяева новые вмиг

так уютно наш дом оживили,

он сияет большими дверьми,

и наличники лучше, чем были.

 

Новый быт он задорно хранит,

жизнью новой и радостной тешит –

а мне кажется: дом наш стоит

без наличников и опустевший.

 

Это вовсе не зависть во мне,

это вовсе во мне не обида, –

просто, верное этой стране,

моё детство исчезло из вида,

 

просто воздух морозный дрожит

над заснеженной крышей знакомо –

и мне кажется: дедушка жив,

прибивает наличники к дому.

 

 

 Возвращение в город

 

Много нового в городе я замечаю,

он стремительно рос, он не ждал нас ни дня,

только жаль, став постарше,

                                               я реже встречаю

здесь людей, что немного моложе меня:

 

вдалеке наша юность конспекты листает

и в чужих институтах зачёты сдаёт,–

а проспектам улыбок её не хватает,

и скучает асфальт без походок её.

 

От того ли, что юность теперь стала краше,

от того ль, что немного осталось моей,

я всё больше хочу, чтоб на улицах наших

было звонче от юных прекрасных людей.

 

Что ж винить их?–

                   не всех мы поймём и удержим:

есть зовущая власть институтов дневных –

не всегда ещё лучшие наши надежды

остаются надеждами улиц родных.

 

Как милы и грустны семьи славные эти,

где родителям жить до каникул одним!–

и мой город, как дом, что покинули дети,

он гордится за них и тоскует по ним.

 1985

 

 

В маршрутке

 

Это шутка, иль не шутка?–

между севером и югом

всё везёт меня маршрутка

по Рубцовску круг за кругом.

 

Вот бы мне хоть на немножко,

хоть на миг остановиться!

А кондукторша в окошко,

словно в зеркальце, глядится.

 

Мне бы ей назначить дату

сумасшедшего свиданья –

только я спешу куда-то,

где нелепы опозданья.

 

Слышу песни не по теме,

от соседа – хруст печенья,

и отсутствует на схеме

остановка назначенья.

 

Мне билетика не надо:

я не виден и не слышен,

я не чувствую, как рядом

кто-то молча встал и вышел.

 

Дни мелькают, словно кадры

фильма, склеенного криво.

Кто мои запутал карты

в той игре без перерыва?

 

И никто не даст ответа, –

я и сам не помню, каюсь, –

выходил уже я где-то

или странствую без пауз.

 

 

* * *

Мой город – всех людей не перечтёшь,

но странно – как выходишь ты из дома

и, не спеша, по улицам идёшь,

то кажется, что лица все знакомы.

 

Оловянишенский

 

Где наша юность заливалась, проносилась,

заплутать мог самый хитрый чародей,

там теперь всего три дома уместилось

с чудным видом из окошек на Алей.

Я не тот уже, что тьмой, испепелённой

лунным светом без подсветки фонарей,

мог шататься до утра с магнитофоном

в узких улочках с компанией друзей.

 

Припев:

Как будто вышел с ним

я погулять на берегу.

Оловянишенский,

я всё пойму и сберегу.

Глаза, как вишенки,

Девчонок шебутных,

Оловянишенский

Тех дней моих.

 

Я в биографии его немного значил,

в игре дощатых подворотен и теней.

Только не был я от этого богаче,

только не был он от этого бедней.

Был там Рыжий заводилой всех эксцессов,

про него ходила грозная молва.

Да ещё росла там Нинка, как принцесса

при дворе, где лишь качели да трава.

 

Припев

 

Понимаю, мы не пущены по миру –

столько лет с негодованьем и тоской

ждали мы свои отдельные квартиры

вместо тесного посёлка над рекой.

Он закончил не тогда существованье,

когда дом снесли последний во дворе, –

а когда Рыжего забрали утром ранним,

когда Нинка вышла замуж в сентябре.

 

Припев